Икона стиля

ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ: А вы могли бы?

«Я — поэт. Этим и интересен», — писал Маяковский. Однако талантливый человек интересен публике даже своей зубной щёткой — таково бремя гения. И с известностью стихов Маяковского готова поспорить известность его стиля в одежде.

«Я — поэт. Этим и интересен», — писал Маяковский. Такая категоричность очень в духе Владимира Владимировича. Однако талантливый человек интересен публике даже своей зубной щёткой — таково бремя гения. И с известностью стихов Маяковского готова поспорить известность его стиля в одежде.

Слава Маяковского как секс-символа не ограничивается ни эпохой, ни Россией. Маяковский был кумиром французского кутюрье Ив Сен-Лорана. В его кабинете на авеню Марсо висел портрет Владимира Владимировича, а сам Ив чуть ли не наизусть знал биографию русского поэта. На территории поместья Сен-Лорана в Нормандии по его эскизам построена известная на всю Европу изба «Габриэль». На создание постройки его вдохновила судьба Маяковского и роковая любовь поэта — Лиля Брик, c которой кутюрье случайно познакомился в самолёте.

Маяковский одевался ярко и эпатажно. Но в отличие от писателя-современника Хармса, вызывающая манера одеваться которого граничила больше с маргинальностью и сумасбродством, Маяковского копировали и старались на него походить. 

Я сошью себе чёрные штаны
из бархата голоса моего.
Жёлтую кофту из трёх аршин заката.
По Невскому мира, по лощёным волосам его,
профланирую шагом Дон-Жуана и фата.

Молодого поэта запомнили по яркой жёлтой кофте. Жёлтый как символ бунтарства и новаторства стал визитной карточкой великого певца революции. Мы говорим жёлтая кофта, подразумеваем — Маяковский. Мы говорим Маяковский, подразумеваем — жёлтый.

Женщины, любящие моё мясо, и эта
девушка, смотрящая на меня, как на брата,
закидайте улыбками меня, поэта, —
я цветами нашью их мне на кофту фата!

Жёлтый цвет в то время, начало 1890-х, мужчины не носили. Это считалось чем-то неподобающим. Но для эгоцентричного поэта условности ничего не значили. К тому же жёлтая ткань была единственным отрезом, который стеснённый в средствах поэт мог себе позволить отнести к портному. «Костюмов у меня не было никогда. Были две блузы — гнуснейшего вида. Взял у сестры кусок жёлтой ленты. Обвязался. Фурор». То, что для другого окончилось бы позором, в исполнении гения было обречено как минимум на новый тренд.

Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочёл я зовы новых губ.
А вы ноктюрн сыграть могли бы
на флейте водосточных труб? 
Современники говорят о Маяковском как об известном моднике. Поэт ездил на удивительном для того времени обтекаемом автомобиле, из многочисленных карманов его костюма выглядывали блестящие авторучки, которые могли себе позволить только избранные. Зная, что встречают по обувке, ходил в туфлях на очень высоком каблуке, считавшихся тогда ультрасовременными. Пролетарскому поэту нравилось его амплуа модника. Он быстро перенимал привычки, казавшиеся ему стильными. Увидев однажды, как лихо сплёвывает через щербину товарищ Нетте, Маяковский явился к дантисту и потребовал удалить ему передний зуб. Вновь приобретённая манера изрядно повысила популярность поэта.
А если сегодня мне, грубому гунну,
кривляться перед вами не захочется — и вот
я захохочу и радостно плюну,
плюну в лицо вам
я — бесценных слов транжир и мот.

Кто-то помнит Маяковского, одетого в розовый муаровый пиджак с чёрными атласными отворотами, сшитый у лучшего портного, и чёрные брюки. Кому-то он запомнился с ручной белкой на плече, которую в театральном буфете поэт кормил печеньем и пирожным — большим лакомством в те годы.

Маяковский знал, что он нравится. Иногда спрашивал: «Красивый я, правда?». Или мог внезапно отодвинуть все бумаги со стола и начать бриться, бурча себе под нос: «Нет, недостаточно я красив, чтобы не бриться каждый день».

Нет на свете прекраснее одежды,
чем бронза мускулов и свежесть кожи.

 Даже в своей манере ухаживать за женщинами Маяковский был неотразим. Влюблённый в Эльзу — сестру Лили Брик, с которой поэту только предстояло познакомиться, — он допоздна засиживался у неё в гостях. Матери молодой девушки приходилось вставать с постели и просить ухажёра откланяться.

«Володя нисколько не обижаясь, упирался и не уходил. Наконец, мы в передней, Володя влезает в пальто и тут же попутно вспоминает о существовании в доме швейцара, которого придётся будить и для которого у него даже гривенника на чай не найдётся. Здесь кадр такой: я даю Володе двугривенный для швейцара, а в Володиной душе разыгрывается борьба между так называемым принципом, согласно которому порядочный человек не берет денег у женщины, и неприятным представлением о встрече с разбуженным швейцаром. Володя берет серебряную монетку, потом кладёт её на подзеркальник, опять берет, опять кладёт... и, наконец, уходит навстречу презрительному гневу швейцара, но с незапятнанной честью. А на следующий день Володя появлялся, с изысканной вежливостью здоровался с моей матерью и серьёзно говорил ей: Вчера, только вы легли спать, Елена Юльевна, как я вернулся по верёвочной лестнице...».

Однажды Маяковский как-то не застал Эльзу и оставил свою визитную карточку жёлтого цвета такого размера, что Елена Юльевна вернула её и с присущим ей чувством юмора сказала: «Владимир Владимирович, вы забыли у нас вашу вывеску».

Хотите —
буду от мяса бешеный 
— и, как небо, меняя тона —
хотите —
буду безукоризненно нежный,
не мужчина, а — облако в штанах!

.